Пару раз за время жениховства Марио собирался назначить папаше Маньяра встречу где-нибудь в городе и сказать об анонимных письмах. Но передумывал, говоря себе, что это ненужная жестокость, ведь управы на мерзавцев, которые его изводят, все равно не найдешь. Самое гадкое письмо пришло в субботу в полдень, вскрыв голубой конверт, Марио долго смотрел на фотографию Эктора, опубликованную в «Ультима Ора», и вчитывался в слова, подчеркнутые синими чернилами: «По мнению родственников, только глубокое отчаяние могло толкнуть его на самоубийство».
«А ведь родители Эктора совсем не появлялись у Маньяра, – мелькнула у Марио странная мысль. – Ну, разве что в первые дни».
В памяти всплыла пестрая рыбка. Маньяра говорили, что ее подарила мать Эктора. Пестрая рыбка умерла именно тогда, когда и предсказывала Делия. «Только глубокое отчаяние могло толкнуть его…» Марио сжег и конверт, и газетную вырезку, составил список всех подозрительных лиц и намеревался откровенно побеседовать с Делией, чтобы спасти ее, заслонить от мерзких сплетен, пачкавших все вокруг, словно липкая слюна. Через пять дней, так и не поговорив ни с Делией, ни с супругами Маньяра, Марио получил второе письмо. На небесно-голубом листочке плотной бумаги красовалась звездочка (почему – неизвестно) и надпись: «Я бы, на вашем месте, был поосторожней на лестнице в прихожей». От конверта слабо пахло миндальным мылом.
– Интересно, любит ли миндальное мыло сплетница из конвентижо, – подумал Марио и даже предпринял неуклюже-нахальную попытку произвести обыск в комоде сестры и матушки Селесты. Второе письмо он тоже сжег, а Делии опять-таки не сказал ни слова. Дело было в декабре, жара стояла, как обычно, выше двадцати. Марио теперь после ужина всегда заходил к Делии, и они, беседуя, прогуливались по маленькому саду за ее домом или по кварталу. Конфет в жару они ели меньше; нет, от кулинарных изысков Делия не отказалась, но в гостиную свои творения приносила редко, предпочитая укладывать конфеты в старые коробки, где для каждой была отведена особая ячейка, а сверху, точно тонкий слой дерна, клалась светло-зеленая бумажка.